Источник: Wiadomości Maryawickie. R.3, №72, 20 czerwca 1911 (перевод с польского) Обычаи в Долгиновском приходе на Беларуси. В начале весны, 23 апреля, приходится день святого Георгия; и, насколько я помню, в приходе установлен праздник. Накануне этого торжества каждая деревня, относящаяся к этому приходу, должна за один день соткать так называемую намитку: кусок холста длиной примерно в восемь или девять локтей; и это нужно за один день напрясть, приготовить и соткать; делают это совместно хозяйки из каждого дома, сколько бы их в деревне ни было: собираются вместе в одной хате, одни прядут лён, другие сматывают пряжу, далее сносят туда инструменты для ткацкого станка, и когда настроят этот станок, одна садится за него, а две или три прислуживают возле неё поочерёдно, пока не закончат работу на этом станке;а те остальные, что без дела, перемывают косточки всему свету.Вечером, по окончании этой намитки, каждая хозяйка приносит из дома по несколько яиц, мяса или колбасы, муки, и начинается приготовление, а затем на всю ночь, до самого рассвета длится угощение. А на другой день, на святого Георгия, с утра берут эту намитку и несут к тому месту, где выгоняют скот в поле, и держат её растянутой, и все гонят скот под этим покрывалом, а иначе и быть не может. А если кто скажет что-то против таких суеверий, то он недоверок. И это ещё не всё; нужно, чтобы из каждого дома хозяйка испекла к этому самому дню по два буханки хлеба; и на святого Георгия с утра должна обнести вместе эти буханки вокруг ржи, а позже принести вместе с намиткой в костёл; и там намитку расстилают на алтаре, и буханки хлеба тоже, - одну кладут на алтарь, а у второй каждый отрезает верхнюю корку, чтобы освящение дошло до середины; а после богослужения освящают и называют это обедней. А потом выходят из костёла, и каждая деревня отдельно толпой устремляется на кладбище к могилам и, садясь в круг возле этого хлеба, весь этот хлеб разрезают пополам; а верхние корки оставляют себе. Затем каждый забирает по одной половине в свою торбу, а вторая половина должна оставаться на месте. А потом нарезают и едят на кладбище; поднимают там такой шум и крик, прямо как в поле возле скота; а крошки отдают нищим. Половину же, которую сохранили у себя, и те верхние корки, что были отрезаны, иные, кто крепко выпили, теряют по дороге, а некоторые донесут до дома и угощают детей по кусочку, а верхнюю корку нужно разделить между домашним скотом. Таких обеден и намиток бывает в году четыре или пять: на святого Георгия, и восьмого мая, на так называемого Миколу, на Зелёные Святки и на Вознесение Пресвятой Девы Марии. Только намитки на эти последние праздники бывают уже купленными в лавке. Каждый раз вместе с этими намитками собирают и деньги и заказывают святую Мессу за четыре рубля, или за пять, или сколько больше соберётся денег. Также, если нет дождя, то договариваются в складчину, и заказывают святую Мессу; если дождя много, - тоже устраивают складчину и заказывают святую Мессу, чтобы он перестал; и народ в это верит. А вот ещё на Зелёные Святки, каждая хозяйка со всего прихода везёт или несёт с собой в костёл кувшин молока, и там его освящают, половину выливают в ушаты, поставленные для этого возле алтаря, а половину оставляют себе, - чтобы потом в корчмах пить с водкой. А то, что наливают в ушаты, бедные люди приходят покупать для пропитания; но ксендзовая экономка отказывает, что нельзя продавать; надо поросят кормить. И кормит день-другой; а далее подходит к ксендзу и жалуется ему:«Ах, пробощ, молоко сильно скисло, боюсь кормить поросят, как бы не заболели». А ксёндз отвечает: «Ну так и не давай; а если скисло, то продай бедным людям, пусть покупают и едят». Вот так и любят благочестивые ксендзы, им по вкусу такая темнота, а в мутной воде хорошо рыбу ловить. А что касается просвещения народа, то им это немило. В мою бытность в 1895 году выхлопотали у губернатора разрешение на школу; и основали её; тем временем проучились одну зиму и вторую, а на третью, начал ксёндз осуждать тех детей и отцов, которые посылали детей в школу, не принимал их к исповеди, стыдил их, ругал как хотел; и говорил: «Не ходите, мы свою устроим школу»; и разрушил её. Ну и нет школы, как не было со времён самой панщины, так и снова нет. Ждали, ждали они ксендзовского устройства школы; и до сих пор не дождались. Тем временем в 1910 году удача улыбнулась нашей деревне Погост,построили школу. А так как не было обустроено отдельного дома для этого, то школа была у хозяина в арендованном доме за 60 рублей в год; а учителя прислали, получающего жалованье 300 рублей в год. Посыпались дети в школу как мак, до ста детей; а так как дом был слишком тесен, то учились в две группы, одна до обеда, а вторая после обеда. Дети начали охотно учиться и хорошо усваивать. На вторую зиму начальство назначило долгиновского ксендза в нашу школу для преподавания религии два раза в неделю, во вторник и пятницу. В первый раз приехал, развлёкся полтора часа; быстро и уехал. До второго раза сожгли то хозяйство, где была школа, и ещё двух соседних хозяев. Ну и нет школы; мебель, что была, сожгли; и книг достаточно, на сто семьдесят рублей казённых вещей для обучения. Потом мы начали совещаться, чтобы нанять дом у другого хозяина под школу. Лавки сделали из досок уже простые и начали заново учить, как и прежде. Дальше благочестивые начали предостерегать того хозяина, у которого школа. Говорят ему: «Зачем ты принял в свой дом школу, подожгут как и первого». А так как у нас до тех пор и слышно не было, чтобы кто-то кого-то поджёг, то хозяин принял это за пустяки. Сразу же в первую неделю с наступлением темноты и подожгли стреху со стороны улицы; но как только люди увидели, потушили. Вскоре едет ксёндз на новое место в школу; а так как он не знал где, то заехал ко мне. На вопрос, где школа, я послал соседского мальчишку проводить до школы. Хлопец, провожая, показывает то место с подожжённой стрехой и говорит: «О, отсюда хотели школу поджечь». Ксёндз на это ни слова; и, будучи в школе, даже не упомянул о пожаре. Через несколько дней подожгли снова соседнюю постройку при школе, и ветер дул на неё; но также, слава богу, строение растащили и потушили. И Бог знает, конец ли на этом: они предпочли бы всю деревню сжечь, лишь бы школы не было. Казимир Карпович из Беларуси. Хотелось бы вставить свои пять копеек, и прокомментировать ситуацию вокруг школ. Для меня во всей этой истории понятно, что дело тут вовсе не в «просвещении» как таковом, на чём настаивает Казимир Карпович. И не важно, слукавил он или искренне так считал. Дело не в долгиновском плебане, якобы страшном реакционере и мракобесе, запрещавшим детишкам тянутся к свету знаний. Дело в столкновении двух противоборствующих идеологий: «русского мира», в лице Российской империи, и «польского мира», выразителем которого являлся католический плебан. Надо ли говорит, что «беларуский мир», никто из них, конечно же, в той схватке за умы подрастающего поколения, в расчёт тогда не брал. Ну и в качестве эпилога пусть выступит крошечная заметка из газеты «Nowa Reforma» за №226, от 19 мая 1913 года, которая гласит: «Осуждение настоятеля. Из Бобруйска сообщают: Судебная палата приговорила к 4 месяцам заключения в крепости ксендза Антония Боровского, настоятеля костёла в Долгинове.Он был обвинён в том, что под угрозой экскомуники [отлучения от церкви] запрещал прихожанам посылать детей в церковно-приходскую школу.»
